Сегодня мы публикуем воспоминания воронежцев, которые помогали ликвидировать последствия аварии на Чернобыльской атомной электростанции.

«Люди в зоне отчуждения отказывались покидать свои дома»

Владимир Бабенков, майор в отставке:

— В 1986 году я учился на четвёртом курсе Саратовского высшего военного-инженерного училища химической защиты. В конце мая нас, практически сдавших экзамены и строивших планы на месячный отпуск, собрали в клубе и сообщили об отправке нашего курса на устранение последствий Чернобыльской аварии.

Лично я попал в зону ликвидации 1 июля. В Прикарпатском военном округе был назначен на должность командира взвода дезактивации. Мы непосредственно занимались дезактивацией зданий в 30-километровой зоне отчуждения.

Довольно жутко было заходить в дома, где небогатый домашний скарб был оставлен, как будто тут только что были люди. Только фотографии на стенах напоминали о прежних хозяевах, которые сюда больше никогда не вернутся. Поражала своими размерами растительность: трава в человеческий рост, плоды рябины размером с вишню. Яблоки, абрикосы и груши были такими крупными и выглядели так аппетитно, что мы еле сдерживались, чтобы их не попробовать. Проверяли все фрукты и ягоды на приборах на альфа-распад. Самое малое показание было у рябины: оно превышало предельно допустимые концентрации в тысячи раз. Во дворах бродили брошенные куры, гуси, утки — все необычайно толстые, видно, от заболеваний зоба. И кругом лежали останки этих птиц, с которыми расправились лисы. Последние уже жили во дворах как новые полноправные хозяева.

Однако в 30-километровой зоне оставались и люди, которые отказались покидать дома. Как правило, это были одинокие старики и старухи. Заметив нас, они подходили и угощали нас чем могли. Мы иногда что-то брали, чтобы их не обидеть, но всё приходилось выбрасывать по дороге к месту дислокации. На наш вопрос: «Как вы здесь живете?», они отвечали бодро: «Мы Гитлера пережили и атом переживём». Помню, одна бабушка, правда, жаловалась, что у неё собака померла, корова болеет… И просила проверить продукты в погребе на «рацию», то есть радиацию. Мы ей старались объяснить, что здесь опасно жить, но у неё стояли слёзы в глазах, и она твердила своё: «Нет, тут буду помирать».

Тяжёлое впечатление произвёл и город энергетиков Припять недалеко от станции. Пустые улицы и дворы, в магазинах через витрины были видны сигареты, конфеты и шоколад, выложенный витой лесенкой. И везде никого. Только попадались практически лысые от облучения кошки и собаки с фиолетовой кожей.

Удивила картина, которую мы увидели в прилегающих к 30-километровой зоне сёлах. Людей там не отселяли, они жили практически обычной жизнью и даже справляли свадьбы. При этом радиационный фон там был порой выше, чем в 30-километровой зоне. Кто определил эту зону и чем руководствовались — непонятно. Но решения явно принимались далеко от Чернобыля.

Мы чувствовали гордость за свой труд. По приезде в училище нас быстро отпустили в отпуск, после него формально провели медицинский осмотр. Молодые сильные организмы быстро справились с недугами. Через год мы окончили училище, и служба разбросала нас по всей стране. Лишь спустя десятилетия я начал узнавать, что у многих моих сокурсников есть проблемы со здоровьем, а некоторые уволились из армии по болезни…

«Первые пять суток мы не спали»

Александр Бруданин, полковник в отставке, награждён орденом Красной Звезды, удостоен медали «За отличие в военной службе» двух степеней:

— Моя командировка в зону аварии проходила с 8 мая по 17 июня 1986 года. В то время я служил в должности старшего офицера по разведке Управления химических войск. На месте мне поручили возглавить отдел, который занимался организацией дозиметрического контроля военнослужащих и ведением воздушной радиационной разведки в 30-километровой зоне и на высоте 200 метров над кратером разрушенного реактора. Кроме того, четыре раза в сутки мы вели наземную разведку по реперным точкам, которые были выставлены по территории зоны отчуждения. А ещё — занимались подготовкой материалов и справок для доклада в Генеральный штаб, Министерство обороны и Правительственную комиссию.

С первых дней я стал вести дневник, фиксировать свои наблюдения. Картина в самом Чернобыле была жуткая: листва на деревьях и почва были покрыты жёлто-рыжим слоем йода, у которого период полураспада 8 суток. Всё было заражено. Стояла очень жаркая погода, респиратор долго носить было невозможно, потому что кожа потела и «слезала» с лица прямо во время выполнения боевых задач.

Постепенно обстановка нормализовалась, мы стали работать планово. Если где-то уровень радиации снижался, то это была маленькая победа. Я и офицеры моего отдела поначалу не отмечали полученные дозы радиации. Прибыв в Чернобыль, мы провели партийное собрание, на котором все единогласно решили не писать себе дозы облучения, чтобы дольше проработать и больше принести пользы своей Родине. А потом, когда стали приезжать люди и за один день получать максимально допустимое облучение, мы поняли, что совершили глупость. Я приказал подчинённым вести учёт. Тогда стала заполняться и моя карточка. Позже в ней была отмечена официальная доза моего облучения, составившая 26,5 рентгена в час. Хотя на самом деле эта цифра была на порядок больше.

Происходили за время моей командировки и серьёзные происшествия. 26 мая в 12-м часу ночи я приехал в общежитие Чернобыльского техникума, где мы ночевали, а через полчаса мне звонят и говорят: «Приезжай, у нас снова беда: опять у 4-го блока случился пожар. Послали мы туда четыре расчёта разведки, которые, к сожалению, все переоблучились. А, как выяснилось, из-за большой нагрузки на энергосистему загорелись кабели…

Конечно, процесс нашей работы был очень изнурительным. Первые пять суток нам вообще не пришлось спать. Но постепенно мы вошли в режим работы и, самое удивительное, сделали для себя одно открытие: чем дольше не спишь, тем меньше нужно времени для отдыха, чтобы потом быстро восстановиться.

Говорят, что многие ликвидаторы, находясь в Чернобыле, употребляли спиртное. Но это далеко не так, потому что времени на выпивку не было – была только работа! Лично я первую рюмку выпил только после возвращения из Чернобыльской зоны. И то тогда был сухой закон, поэтому в ресторане нам принесли коньяк в бутылках из-под лимонада…

«Техника не выдерживала условий, в которых мы работали»

Василий Турищев, майор в отставке, награждён нагрудным знаком «Участник ликвидации ЧС», медалью «За разминирование»:

— 8 июля 1986 года я отправился в командировку в село Ораное Киевской области, которое расположено в 30 км от Чернобыля. Попал в один из батальонов химической защиты, был назначен заместителем командира по строевой службе. В мои задачи входило обеспечение полива пыльных дорог и спецобработка машин. Я отвечал за наполнение цистерн водой и добавление в неё различных растворов, способствующих снижению уровня радиации. Кроме того, я участвовал в сопровождении машин, которые возили людей на службу.

Сбоев в нашей работе не было, подводила только техника, которая не выдерживала июльской жары. Двигатели 131-х ЗИЛов часто перегревались, машины глохли, так что приходилось ждать, пока они остынут, а затем запускать, оборачивая бензонасосы мокрыми тряпками.

Почти весь приписной состав состоял не из военных, а из гражданского населения, проживавшего в Киевской области. У людей там были семьи, и я шёл им навстречу, по очереди отпуская двух-трёх человек на побывку. Руководители вообще стремились, чтобы было меньше жалоб на быт, питание и отдых.

Мои люди работали в разных местах, в том числе и на территории АЭС, где тоже проводили обработку. Поэтому и дозы облучения получали разные. Да и средняя доза, полученная мной, по всей видимости, была несколько выше, чем записана в личной карточке учёта. Неспроста надолго в Чернобыльской зоне я не задержался, и уже после 20 июля был откомандирован в свою часть.

«Мне повезло, что я выжил»

Борис Роньшин, подполковник в отставке, награждён орденами Красной Звезды и «Знак Почёта», медалью «За боевые заслуги»:

— Первый раз я попал в Чернобыль 6 мая. Исполняя обязанности начальника Штаба гражданской обороны Воронежа, сопровождал 18 поливомоечных машин, которые были отправлены на четырёх грузовых самолётах с аэродрома Воронежского авиазавода на аэродром города Белая Церковь. Бензина в каждую из этих машин было залито всего четверть бака, а до Чернобыля на них надо было ехать ещё 150 км. Благо я был в форме: пришлось остановить топливозаправщик одной из воинских частей и, объяснив ситуацию, упросить водителя заправить все машины.
Вторая командировка была уже официальной. Началась она 12 февраля, а завершилась 6 мая 1988 года. Я был распределён в оперативный отдел оперативной группы Штаба гражданской обороны страны по Чернобылю. На месте мне сидеть не приходилось. То я организовывал работу людей на атомной станции, то мотался по районам Киевской области, то выезжал в Белоруссию. А в основном моя деятельность была связана с проведением дезактивации и дегазации.

Люди, которыми я руководил, были разными. Кто-то ответственно относился к своей работе, стараясь соблюдать меры предосторожности, кто-то неоправданно рисковал. Например, однажды парень из Воронежа попросил отправить его в Копачи, где находился могильник для радиоактивных отходов. Я согласился. Но, как после выяснилось, он, помимо основной работы, занимался там сбором запчастей, которые скручивал с легковых машин, стоявших на вечном приколе в могильнике. Снятые запчасти он заворачивал в свой комбинезон, забирал с собой и с этим «багажом» отправился в Воронеж. И вот в мае, когда я уже вернулся из чернобыльской командировки, звонит мне мать этого парня и говорит: «Звоню по просьбе сына, он умирает». Я поехал к нему в больницу и увидел, что он лежит на койке весь чёрный…

Мне повезло, что я выжил, пройдя серьёзный курс лечения. Быть может, всё хорошо сложилось потому, что я никогда за время своей службы не унизил ни одного офицера, который младше меня по званию, ни перед кем не лебезил. Честных и исполнительных людей всегда старался поддерживать, а лентяев и выпивох — увольнять со службы.

СПРАВКА TV Губернии

26 апреля 1986 года на четвёртом энергоблоке Чернобыльской АЭС прогремел мощный взрыв, в результате которого произошёл сильнейший радиоактивный выброс, распространившийся на земли Украинской ССР, Белорусской ССР и РСФСР. В атмосферу попало почти 200 тонн радиоактивных веществ. Около 160 тыс. квадратных километров оказалось в зоне поражения.

ЧП коснулось многих советских граждан. Около 600 тыс. ликвидаторов со всего бывшего СССР принимали участие в тушении пожаров и расчистке. Среди них — свыше 3 тыс. воронежцев. Устранять последствия аварии в помощь профильным подразделениям направлялись военные и технические специалисты, пожарные и сотрудники других экстренных служб. Проявили себя и воронежские военные. Один из достойнейших ликвидаторов — бывший начальник Главного управления МЧС России по Воронежской области, генерал-майор в отставке Павел Куприенко. Он руководил одним из подразделений на четвёртом блоке станции (объект «Укрытие»), где наблюдались самые смертоносные испарения радиации. Награждён орденом «За службу Родине в Вооружённых Силах СССР» III степени и медалью «За спасение погибавших».

ЦИТАТА

— По прошествии 40 лет мы всё более ощущаем ухудшение нашего здоровья. Большинство обращений в нашу организацию связаны именно с оказанием медицинской помощи. Но несмотря на недуги, ликвидаторы проводят большую патриотическую работу среди молодёжи.

Геннадий БАРИНОВ, председатель Воронежской областной общественной организации «Союз «Чернобыль» 

ЦИФРЫ

• 2015 участников ликвидации последствий аварии на ЧАЭС проживают сегодня на территории Воронежской области. Из них 800 человек признаны инвалидами.
• 74 населённых пункта из 8 районов Воронежской области находятся в границах зон радиоактивного загрязнения вследствие катастрофы на Чернобыльской АЭС.